«Этот дебил — твой брат?» Откровения молодого парня, который все детство провел с аутистом. Как жить с таким человеком и почему он его возненавидел?
Мой брат — аутист, он младше меня на четыре года. Живем мы с мамой — отец ушел, когда Диме исполнилось три. Родители, как принято говорить, не сошлись характерами, но на самом деле я думаю, папа не выдержал того, что впоследствии пытался выдержать я. Кстати, он не общается не только с Димой, но и со мной, хотя я не понимаю, при чем тут я. Знаю, что у отца есть новая семья и другие дети, но не считаю, что это оправдывает его нежелание интересоваться жизнью хотя бы одного из своих сыновей.
Дима родился физически нормальным, доношенным, но говорить и ходить, со слов мамы, стал поздно. Я помню, как он по сто раз бессмысленно повторял фразы, какие услышал от взрослых: меня это раздражало, мне хотелось сказать: «Да хватит уже!» Но я чувствовал, что для мамы мой брат на первом месте — она переживала, что он задерживается в развитии, не умеет общаться со взрослыми и с другими детьми. Я любил маму, добивался ее внимания, тогда как Дима не проявлял к ней никаких чувств.
С ним было невозможно поиграть — он постоянно сидел один, складывал кубики, выстраивал в ряд машинки, всегда сосредоточенно и молча. Если я пытался тронуть машинку, он поднимал такой крик, что дрожали стены, буквально впадал в истерику. Я надеялся, что его отдадут в детский сад; мама так и сделала, но, к сожалению, из этого ничего не вышло. Дима или кричал и бросался на детей, или забивался в угол, и его было невозможно оттуда вытащить. То же было и на детских днях рождениях и праздниках, куда его очень скоро перестали приглашать.
В результате мама забрала его из сада и наняла специального человека. Каждый день Дима занимался с женщиной — опытным педагогом. В то время я еще не знал, какой диагноз ставили брату, но слышал, как Наталья Михайловна сказала маме, что случай не такой уж тяжелый, главное — правильно общаться с Димой. Она научила моего брата читать и писать и, как это смешно ни звучит, здороваться и прощаться, потому как он не обращал на тех людей, которые приходили в наш дом, ни малейшего внимания. Правда, как считал я, толку от этих «здравствуйте» и «до свидания» не было никакого, потому что те, кому Дима это говорил, все равно оставались для него пустым местом.
Мама, вдохновленная тем, что Дима стал проявлять успехи, попыталась устроить свою личную жизнь, и однажды к нам в дом пришел дядя Витя. Возможно, мама побоялась говорить ему об особенностях младшего сына, понадеявшись, что все пройдет гладко, потому гость несказанно удивился, когда во время чаепития Дима устроил скандал из-за пустяка. В кухонном шкафу стояли одинаковые небольшие белые чашки без какого-либо рисунка, из которых мы обычно пили чай. Когда мама стала их вынимать, дядя Витя неожиданно сказал: «А мне можно бокальчик побольше?» и, не дожидаясь ответа, достал с верхней полки темно-синий бокал с крупными оранжевыми цветами.
То, что произошло потом, шокировало не только его. Дима выхватил у гостя бокал и швырнул его об стену (хорошо, хоть не запустил дяде Вите в голову!) и заорал как сумасшедший. Испуганно пробормотав извинения, мама схватила его, вопяшего и извивающегося, в охапку и поволокла в комнату — успокаивать. Мы с дядей Витей остались вдвоем, и он спросил: «Что это с твоим братом?» Я объяснил, как мог, что у него диагноз, он болен. Хотя гость мне не слишком понравился, мне захотелось поделиться с ним, и я сказал, что Дима не терпит, когда у кого-то чашка другого цвета, чем у остальных, что нельзя переставлять его игрушки и так далее.
«Знаешь, как называется такой диагноз? — сказал дядя Витя. — Крайняя степень избалованности и эгоизма. Надрать бы ему пару раз как следует задницу, вся дурь бы из головы вылетела. Жалко мне тебя, парень, намучаешься ты с таким братцем. Это похуже, чем инвалид, у которого нет рук или ног». Я больше никогда не видел этого человека, но он как в воду глядел. Что касается методов воспитания Димы, то в чем-то я был согласен с дядей Витей. Когда брат оставался со мной, я переставлял в ванной зубные щетки из одного стакана в другой, как бы невзначай разрушал башни, которые он много дней сооружал из конструктора. Его истерики вызывали во мне злорадство до тех пор, пока он чуть не разбил мне голову гантелей. Разумеется, брата не наказали, виноватым остался я.
И мама, и Наталья Михайловна всегда внушали мне, что у Димы свой мир, что он в нем живет. Мне волей-неволей приходилось принимать правила этого мира, что меня совершенно не устраивало. И мне начинало казаться, что гораздо выгоднее быть не вполне ненормальным, тогда все станут соглашаться с тобой, плясать под твою дудку, делать все так, как ты хочешь. Мой бунт проявлялся в том, что я разбрасывал свою одежду, произносил слова, которые выводили Диму из себя: представьте, был такой особый набор совершенно безобидных слов. Также я много времени проводил на улице, отчего страдала моя учеба. Но я же не мог пригласить друзей в дом, где ничего нельзя было трогать или, не дай бог, переставлять местами!
Его водили по врачам, он посещал какие-то коррекционные занятия, его умственные способности заметно улучшились, но вот в остальном толку не было никакого. По совету какого-то специалиста Диме купили хомячков и волнистых попугаев, чтобы он заинтересовался живыми существами. Собаку взять мама не рискнула, хотя вот я хотел именно собаку. Брат долго, молча и словно сквозь стекло смотрел на животных и птиц, а потом вернулся к своим обычным занятиям, а питомцы перешли на мое попечение.
Благодаря усилиям мамы и Натальи Михайловны Дима пошел в обычную школу, к несчастью, в ту, где учился и я. Мне было велено за ним присматривать. Мама хотела присутствовать на уроках, но учительница резко пресекла такое желание. Знаю, что Дима сидел на задней парте, на переменах ни с кем не общался. Я был уверен, что он будет абсолютным двоечником, но ошибся. Хотя у доски с него нельзя было вытянуть ни слова, он великолепно, лучше всех в классе, выполнял письменные задания, был самым незабывчивым и аккуратным (с первого дня сам собирал портфель, и надо было видеть, как методично он это делает), запоминал все с первого раза, а по математике, как сказала учительница, далеко обогнал весь класс.
В другой раз его кто-то передразнил, и тогда он выбежал в школьную раздевалку, посрывал с вешалок все куртки и пальто и побросал на пол, а потом выбежал на улицу в одном костюме, хотя была зима. Маму вызывали в школу, она плакала, но что она могла сделать? Перевести Диму в другое учебное заведение? Но этого не хотела и администрация: если его не трогали, он вел себя тише воды, ниже травы, соблюдал дисциплину — ну, как же, это же порядок! Брат отлично учился (кроме рисования и физкультуры), проводил исследования по различным предметам, выигрывал олимпиады, вдобавок проявил большие способности в занятиях шахматами. А этому не могли нарадоваться и школа, и мама.
Мне же становилось все хуже. С одной стороны, любой недалекий ученик мог подойти ко мне и спросить: «Этот дебил — твой брат?» То есть я стыдился Димы. С другой стороны, я вроде как находился в его тени: учился посредственно, никаких особых способностей не проявлял. В тетрадях моих была грязь, тогда как Дима, если он случайно допустил помарку, не ленился переписать всю работу. На установление абсолютного порядка в классе (в отличие от нашей квартиры) ему было в общем наплевать, лишь бы порядок был на его парте, а поскольку он по-прежнему сидел один и приставать к ему боялись, никто не трогал его вещи.
Все, о чем я мечтаю, это получить возможность жить одному или снимать квартиру пополам с каким-нибудь товарищем. Ведь в семье я и так один. Если в голову любого другого человека еще как-то можно залезть и понять, о чем он думает, то с моим братом этот номер никогда не пройдет. Мама, всю жизнь уделявшая внимание только Диме, не способна понять, что ему никогда не было дела ни до нее, ни до меня. Да, мне покупались необходимые вещи и все такое, но что касается разговоров по душам, то от мамы я слышал только то, что у меня особенный брат, я обязан это понимать. Между тем он-то жил только для себя, совершенно не считаясь с окружающими.
Маму я не виню — она положила на воспитание Димы свою молодость и личную жизнь. А я не сумел стать для нее в этом ни поддержкой, ни опорой. Что касается брата, он многого меня лишил, и этого я никогда не могу забыть. Я бы, конечно, его простил, если бы он обладал способностью сочувствовать, быть благодарным. И вообще иногда мне кажется, что у него просто нет души или, в лучшем случае, она есть, но скрыта так глубоко, что до нее просто невозможно достучаться.
Мой брат — псих (статья о переживаниях родственника психически больного человека)
Я публикую эту статью для тех, кто оказался по эту сторону забора психбольницы, но судьба одного из пациентов ему не безразлична.
За неделю, с тех пор, как мне в первый раз сообщили, что мой брат в психбольнице, я на себе ощутила ту растерянность, беспомощность и внезапность нестандартной ситуации, с которой сталкиваются ближайшие родственники. И ощутила те моменты, в которых ты и хочешь навестить человека, и понимаешь, что этим можно и навредить ему же по разным причинам.
Мне очень помогли статьи это сообщества (особенно про сорта мозгоправов) и другие ссылки. И я хочу рассказать свой опыт переживаний, решений и действий, чтобы, возможно, это стало помощью ещё кому–то в аналогичной ситуации. Так как задачка родственника так же не простая.
Я публикую свой рассказа через @ya–shizotypik, так как это даже не моя медицинская тайна и я не хочу что бы когда–либо это вообще было ассоциировано с реальными людьми.
Во–первых, брат пропал. То есть он не выходил Вконтакт, его телефон был отключен. Так продолжалось несколько дней. И когда он не вышел на связь с мамой в выходные (как обещал и как это было заведено), в понедельник мы уже стали бить тревогу. Позвонили на работу – на работе его так же потеряли, отгулов и отпусков он не брал, никого не предупредил. Просто пропал. Причем это настолько на него не похоже, что переполошило всех. И тут мне стало страшно.
Я села в машину и поехала к нему домой. За рулем диктовала ориентировку в милицию (112 с сотового). Последний вопрос оператора был «запускаем? Или вы ещё поищите его по знакомым и телефонам? А то люди подорвутся, начнутся мероприятия, а потом всё отменять.»
Тут надо сказать, что база данных скорой и милиции разная. И в милиции пробьют, если он попал в отделение, но не узнают, попал ли он в больницу. То есть просто уехавшего по скорой по разным причинам они тоже будут искать стандартными протоколами поиска пропавших людей.
Мы договорились с оператором, что я звоню в скорую, еду к нему домой и если не нахожу, то тогда запустим ориентировку. Позже выяснилось, что он даже вызывал милицию, но я звонила за день до этого в отделение и по каким–то причинам мне не смолги сказать об этом – он просто не значился в регистрационном журнале дежурного. А адрес, по которому вызывали не совпал с адресом дома.
Следующий звонок в скорую (113 с сотового) всё решил. Был такой, отвезли в «клиническую психиатрическую больницу…» номер, адрес, бла–бла–бла… На вопрос «а что с ним» и «что случилось» не ответили даже приблизительно (как станет ясно позже – и не могли вообще).
Приехав в больницу, я нашла его спокойным, он разговаривал, ходил, улыбался, адекватно реагировал. Его позвали — он пришел сам, без посторонней помощи. Я не знаю, насколько в такой ситуации люди рады кого–то видеть вообще, но меня он был рад видеть.
Самое первое, что я сделала, я обняла его и сказала «я тебя люблю» и потом сидела его и гладила по руке пока общались. Слава Богу, что живой.
Задача №1. Что сообщить на работу, друзьям и маме?
Тут совершенно вовремя @ya–shizotypik дал мне наводку на закон №3185–1 от 02.07.1992 года «о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании». Там есть замечательная формулировка в ст.9 «Сохранение врачебной тайны при оказании психиатрической помощи».
Если кратко, то начиная с «факта обращения гражданина за психиатрической помощью», состояние здоровья, диагноз и заканчивая сведеньями, полученными при оказании ему психиатрической помощи – являются медицинской тайной. И вам даже ничего не сообщит, если это не будет изменено в установленном законом порядке (по оформлению соответствующих документов пациентом или по суду после признания недееспособности). Всё подробно описано в законе.
То есть будет с вами общаться, родственника вы увидите, но, по большому счету, ни врача, ни само пострадавшего вы не имеете права вынуждать что–то вам рассказывать. И тут дело даже не в законе, а в том, что навязчивые распросы близкого человека могут ухудьшить его состояние, и помочь вы ему всё равно не сможете, так как вы не специалист.
Я сообщила на работу, что его нашла, что он заболел и будет больничный. Но этого оказалось мало и на следующий день мне снова оттуда позвонили и стали давить. Вообще, чем меньше сообщаешь людям, тем больше они задают вопросов и начинают высказывать какие–то нехорошие подозрения. Что нифига не лучше.
Давление заключалось в следующем – из отдела персонала на его месте работы стали допытываться, не криминальная ли это история, утверждали, что у них есть какие–то свои протоколы и надо знать в какой он больнице, на случай, если его будут искать из милиции.
Хорошо, что я не растерялась и сказала, что будет больничный, он в порядке, а больше никакой информации для них у меня пока нет. Никакой криминальной истории нет и искать полиция его точно не будет, а если будет, то пусть ко мне обращаются – полицию я к нему проведу. И тут же стала дозваниваться своему знакомому юристу с вопросом – а что они вообще имеют право на самом деле спрашивать, а что не имеют.
Ответ юриста следующий «он должен сообщить непосредственному начальнику, что он болеет, и по возвращении на работу предоставить больничный (листок нетрудоспособности), иначе они его могут уволить за прогул. Больше ничего он сообщать не должен – ни больницу, ни состояние, ни почему там оказался – ничего вообще».
То есть меня зря запугивали, нет у них никаких протоколов, и мы имеем право не говорить, где он находится. Что не решает до конца проблему, так как люди, по своему обыкновению, начинают додумывать что попало, в меру своей испорченности.
Hint подсказал мой директор, у которого уже мне приходилось отпрашиваться, чтобы ездить в больницу. «У него что–то с сердцем?» — «Да–да, с сердцем». Мы стали говорить, что перетрудился и врачи сказали нужный покой. Человека три рвались «в больницу с апельсинами», что с одной стороны хорошо – из анамнеза тут же исключили его социальную изолированность. Как и хорошо, что родственники выходят на контакт с врачом в этом плане, и вообще о нем кто–то беспокоится и его ищут. С другой стороны, всем приходилось говорить – «нет, всё есть, приезжать не нужно» и как–то уходить от распросов.
Как нам всем с этим в итоге жить дальше
Теперь начался ребус, что же случилось, и как нам всем с этим в итоге жить дальше. Крайняя степень беспокойства заканчивалась где–то в пределах «не придется ли разменивать квартиры, жить с ним и вообще постоянно держать этот вопрос теперь на контроле».
Ситуации бывают разные. От «вернется к нормальной жизни и больше никогда ничего подобного не повторится» до оформления недееспособности и пожизненной прописки в клиниках. Наш вариант, видимо, первый, и мы отделаемся легким испугом. В общем, всё к этому идет.
Вообще, на третьи–четвертые сутки я решила, что ещё не хватало моему брату сейчас с моими страхами и неврозами справляться и пошла сама к своему психологу, с которым раньше работала. Что @ya–shizotypik, оценивающий ситуацию с другой стороны расценил как «мудрый ход». Так что если у вас есть свои какие–то ситуации или есть такие родные (а чаще эти факторы присутствуют вместе), то ищите своего психолога пока не приспичило. Потому что психологу звонишь всегда уже в последний момент, когда не можешь самостоятельно справиться с дискомфортом. Кто–то решает это выпивкой с собутыльниками, «ляг поспи и всё пройдет», но это так себе помогает на самом деле.
Оказалось, что мой психолог работает в этом городе уже лет 20–30, а то и поболее. И знает где у нас какие больницы и что там может быть. В том числе вытаскивал оттуда пациентов, которых путались залечить фармой под свою ответственность и переводил в другие больницы, к специалистам, которым доверяет.
Так же у самого брата есть свой психолог. Они работают уже год и главное достижение – что даже в безсознательном, неконтролируемом состоянии ему в голову не пришла мысль сделать что–то с собой или напасть на окружающих. А когда он начал приходить в себя, то самостоятельно уже обратился за помощью – попросил чужих людей вызвать скорую.
На самом деле он, чувствуя неладное, пытался дозвониться и до своего психолога. Но тот не смог ответить сразу, а через 2–3 часа брат на связь уже не вышел, прислал СМС «справлюсь сам». На следующие сутки телефон его не отвечал. Брат говорит, что отправил СМС психологу что его везут в больницу на скорой, и есть так – то это единственный человек, который вообще знал, что на самом деле происходит. И, получается, что психолог вообще на тот момент был единственный человек, с которым есть полный доверительный контакт. То есть тот человек, которому не страшно рассказать что бы ни происходило и не ожидаешь неадекватной реакции, которая потом тебе же и навредит. Согласитесь, такого человека стоит иметь любому вообще, не важно, насколько серьезные или легкие проблемы вас настигли.
В какой–то момент было опасение пропустить скрываемые (или скрытые) суицидальные наклонности, и в следующий раз получить неконтролируемую ситуацию, которая не закончится так благополучно. Но, во–первых, это первое, что исключают (проверяют) в больнице. Во–вторых, наш психолог с этим тоже уже раньше работал.
Вообще всё выглядит таким образом, что никто не ожидал такого исхода. Что человек потеряется в пространстве, будет провал памяти и он попросит отвезти его в итоге в психбольницу. То есть он и сам не ожидал. Последнее, что он помнит, это «лечь поспать, и всё пройдет».
Встретили смехом и аплодисментами
Есть такая шутка: если вас в понедельник на работе встретили смехом и аплодисментами, то корпоратив удался. Шутки–шутками, не будь мой братец такой ярый трезвенник, его поступок действительно могли расценить как выходки пьяного. И попытайся он залить это алкоголем/веществами, и сам бы так отнесся и ни за какой помощью не обратился.
Тут есть другой момент. Другой наш родственник так и делает. Заливает тревоги алкоголем, по психологам никаким никогда не ходил и ему в голову это не придет. В итоге выливает все свои неврозы на семью, проехался по самооценке детей (то есть когда во взрослом состоянии понимаешь, что твоя заниженная самооценка мешает тебе жить), дети ограничивают общение с ним, у жены свои неврозы на почве всего этого. Всю жизнь это списывали на алкоголизм и даже не пытались решить проблему в корне. Так что не известно, что ещё лучше – раз в больнице полежать или всю жизнь глушить, а то и вовсе столкнуться с наркоманией в семье.
Почему я и говорю, что зачастую диагноз можно ставить не одному человеку в семье и родственники в психбольнице с какой–то долей вероятности не столько помогают, сколько мешают.
Что требуется от родственников
Лучше всего сказал психиатр, Павел Бесчастнов (вот его блог, там же есть контакты, если понадобится). Так как лучше и не скажешь, я пожалуй, процитирую.
« Это нередкий